Паруйр Севак. Эпизоды из жизни

Паруйр Севак — школьник

Будущий поэт пошел в школу в возрасте шести лет. Уже умея читать и писать, мальчик был знаком со всеми четырьмя действиями арифметики. Он любил все предметы, включая физико-математические.

В трудные годы учебы в деревне, по воспоминаниям поэта, не было ни бумаги, ни карандашей, не было даже учебников. Часто весь класс учился по одной-единственной книге. Не хватало и учителей. А те, что были, имели среднее или даже неполное среднее образование. Учителю физкультуры девятого класса, например, в десятом классе пришлось преподавать литературу. Севак вспоминает, что по ночам он сам писал «жизнь и литературную деятельность» писателя, которую предстояло проходить на следующий день, чтобы утром учитель физкультуры надиктовал этот текст ученикам. Вместе со всеми написанное под диктовку записывал и юный Севак. И так продолжалось весь год.

На пути к призванию поэта

В возрасте одиннадцати лет он пишет свое первое стихотворение, которое было посвящено… Зинаиде — героине Тургенева… В школе свои произведения он публиковал под псевдонимом «Паруйр Арегуни».

Сам поэт в автобиографии пишет, что книг не было, поэтому они ходили из села в село, чтобы попросить что-нибудь почитать: «В своей жизни я совершил и крупную кражу: втроем-вчетвером мы обворовали школьные библиотеки трех-четырех окрестных сел — в полночь, по всем правилам воровского искусства. Кража из-за жажды чтения. Главным был я, и большая часть книг доставалась мне. И читал я всё подряд: растерзанный роман запрещенного Раффи (половину я переписал от руки), „Происхождение видов“ Дарвина (законспектировал), монографию о Давиде Рикардо и Адаме Смите (как я мог это понять?) и даже... „Военное искусство“ (что я мог в этом смыслить?). А поскольку в те дни вышел первый том „Сочинений“ Тургенева, то, следовательно, и „Первая любовь“. Что одиннадцатилетний ребенок понял в этой великолепной повести — его 41-летнему преемнику сказать трудно. Но то, что своё первое стихотворение он написал не о новогодней ёлке, не о 1 Мая или каком-то другом празднике, а о тургеневской Зинаиде — ведь это трогательный факт, верно?»

В деревне бытовало мнение: от чтения у людей либо темнеет в глазах, либо они лишаются рассудка. Члены семьи Севака постоянно боялись, что от чрезмерного чтения он сойдет с ума. О деде Севака по отцовской линии односельчане рассказывали, что однажды, запрягши волов и навьючив семена на мула, он отправился пахать, но, открыв какую-то книгу, забыл не только о существовании запряженных волов, но и о том, что так и не снял с мула 8-пудовые мешки с зерном.

Не обращая внимания на наставления и уговоры родных, Севак продолжал свой «путь к безумию». Поэт вспоминал следующий диалог со своей матерью:

— Столько читаешь, свет моих очей, кем же ты собираешься стать? Учителем?

— Ну да, — отвечал я.

— Таким же, как все эти наши учителя?

— А как же.

— Эх, чтоб мне ослепнуть, не бывать этому...

— А кем бы ты хотела, чтобы я стал?

— Раз уж столько читаешь, стал бы ты хотя бы таким человеком, как тот, кто написал «Гикора».

Поэт рассказывал, что его мать не умела ни читать, ни писать, поэтому не знала даже таких слов, как «писатель» или «поэт». Но постоянно слушая, как её сын и дочь читают вслух, она знала, например, грустную историю Гикора. Женщина, которая не могла вспомнить имя Ованеса Туманяна, от всего сердца желала, чтобы её сын стал таким человеком, как автор «Гикора».

Первые университетские разочарования

В 1940 году, после поступления в ЕГУ, Паруйр Казарян сталкивается со стеной под названием «разочарование».

«В первый же месяц университетской жизни на мой восторг и убежденность не просто вылили ушат холодной воды, но и высекли меня тем жизненным бичом, буквальный перевод свиста которого означает "прийти в себя". Прежде всего, я сразу понял, что ничего не знаю. То есть знаю лишь то, что было написано в нашей хрестоматии: отрывок из огромного романа (но не сам роман), два стихотворения великого поэта (но не самого поэта) … Я всем своим существом прочувствовал, что если быть грамотным трудно вообще, то быть грамотным в армянском — труднее в четыре раза. Потому что хорошо знать армянский язык означает владеть... четырьмя литературными языками (грабаром, среднеармянским, западноармянским, восточноармянским). А если к этому добавить, что в армянском есть ещё и 60 диалектов, многие из которых далеки друг от друга больше, чем русский от украинского, и что мой родной диалект близок к литературному армянскому примерно так же, как чешский к русскому, то тогда и обрисуются приблизительные границы сложности овладения армянским языком», — вспоминает он.

Встреча с Чаренцем 

Я понял, что я не поэт

О, моя пена - на самом дне...
П. Дурян

Это мне дал понять, прежде всего и раньше всех, Егише Чаренц.

Мне так и не посчастливилось увидеть его воочию: за три года до моего приезда в Ереван его убили в тюрьме. Его книги были сожжены, а тому, кто произносил его имя, грозили тюрьма и ссылка. Тот, кого ещё вчера официально именовали хребтом советской армянской литературы, сегодня стал врагом народа. Но всё ещё оставались люди, которые хранили ту или иную его книгу, пренебрегая опасностью погубить себя и свои семьи. И именно через них Чаренц присел на мою жесткую общежительскую койку, открылся передо мной до конца, и как раз в тот момент, когда он собирался это сказать, я опередил его и произнес сам: «Я понял, что я не поэт».

Суть истинной поэзии

«До этого я думал, что поэзия — это написание стихов к той или иной календарной дате, восхваление гениального вождя или его боевого соратника, смесь двух долей цветка и одной доли родниковой воды; когда нужно — в высокопарно-напыщенном стиле (что делали поэты-бойцы), а если требуется — в ашугском мотиве (что было областью эмоциональной лирики). Я до тех пор не замечал, что подобная литература, в конечном счете, занята ничем иным, как расстановкой кавычек. А теперь я начинал понимать, что первейшая обязанность писателя — раскрывать скобки, а не ставить кавычки…»

По мнению Севака:

Лучше быть хорошим читателем, чем плохим писателем.

...приковывать поэзию к календарю — всё равно что играть хорал Баха на стадионе или вешать «Тайную вечерю» в бане.

...истинная поэзия не имеет дела с «аллилуйя» и «аминь»; самое большее — она может подарить людям праздник или смягчить горечь скорби.

...написание истинного стихотворения должно быть чем-то вроде самоосвобождения, а не тамадейством.

...поэт — это двигатель внутреннего сгорания, а не колесо водяной мельницы, вращающееся под воздействием чужой силы.

...звание поэта — это не значок, который можно взять и приколоть к груди или к шляпе; поэт — это тот, у кого есть своя подземная вода, своя артезианская жила.

…между процессом создания стихотворения и болью писательства лежит невидимая пропасть, воображаемая, но неоспоримая линия водораздела, если хотите — маленький... ручеек, в котором, однако, тонут тысячи людей.

Чаренц помог мне увидеть эту пропасть, эту линию водораздела и тот маленький ручеек, в котором я не захотел утонуть.

Паруйр Севак — студент ЕГУ

Отказываясь от мысли стать писателем, он решает заняться литературоведением и филологией. Он учит грабар (древнеармянский язык), читает в оригинале армянских историков, изучает языкознание, русский язык и литературу, иностранный язык и прочее, а также знакомится со всемирной поэзией. Узнав, что книги Чаренца запрещены, он крадет из библиотеки «Книгу пути».

«Рассказывают, что в общежитии, где он жил, он очень часто туго перевязывал голову тряпкой (чтобы не болела голова), опускал ноги в холодную воду (чтобы не клонило ко сну) и проводил ночи напролет читая, делая заметки и прорабатывая материала», — пишет его биограф А. Аристакесян.

Преподавателями Паруйра Казаряна в университете были Грачья Ачарян, Григор Капанцян и Арсен Тертерян.

Вскоре П. Севак начинает превосходить своими знаниями даже студентов старших курсов.

«Парень, совершенно не знакомый с городской жизнью и манерами — со своими выразительными глазами, жесткими кудрявыми волосами, начинающимися прямо от бровей, толстыми губами и смуглой кожей, — становится самым узнаваемым студентом университета. В Паруйре было сильное магнетическое, притягательное свойство, которое привлекало к нему не только знакомых, но и незнакомцев. Рядом с ним всё обретало краски и оживало», — подчеркивает А. Аристакесян.

В 1942 году, после двухлетнего перерыва, Паруйр Казарян пишет стихотворение «Быть или не быть» и цикл «Молитвы». В том же году в журнале «Советская литература», редактором которого в то время был Рубен Зарян, за подписью «Паруйр Севак» публикуются несколько его первых литературных опытов. В седьмом номере журнала за 1942 год выходит произведение «Без заглавия», а в восьмом номере — «Поиски», «Раскаяние» и «Павшим на поле боя». Публикация стихов Севака в журнале «Советская литература» становится поводом для бурных дискуссий в Союзе писателей.

Впоследствии Рубен Зарян за публикацию стихов Паруйра Севака был уволен с работы, а произведения самого поэта не печатались вплоть до 1948 года.

Возможно, нам стоит помнить: ещё совсем юному поэту в своё время отказывали люди, которые позже были вынуждены признать, что появилась великая литературная индивидуальность.

Паруйр Севак — доктор филологических наук

В связи с 250-летием со дня рождения Саят-Новы в конце 1962 года Паруйр Севак приступает к подготовительным работам над исследованием «Саят-Нова». В 1966 году, написав третью часть труда, он завершает монографию и представляет её в Институт литературы имени Манука Абегяна Академии наук Армянской ССР для соискания учёной степени кандидата филологических наук.

Защита состоялась 27 июня 1967 года. Официальные оппоненты — Морус Асратян, Рубен Зарян, Асатур Мнацаканян и Сурен Агабабян — предложили сразу присвоить Паруйру Севаку степень доктора филологических наук. Соответствующий совет института принял их предложение и единогласно постановил: за монографию «Саят-Нова» присудить Севаку учёную степень доктора филологических наук. Высшая аттестационная комиссия СССР утвердила это решение в 1969 году.

Несбывшаяся мечта

После завершения труда «Саят-Нова и армянские средневековые лирики» великий писатель намеревался взяться за перевод поэмы Григора Нарекаци «Книга скорбных песнопений». Это должен был быть не просто поэтический, а глубокий научный перевод.

К сожалению, преждевременная и трагическая гибель поэта 17 июня 1971 года помешала осуществлению этого прекрасного замысла.

Статья подготовлена на основе автобиографических заметок П. Севака «Прошлое, ставшее настоящим» и других источников.